Олег Рогов

Free Web Hosting Provider - Web Hosting - E-commerce - High Speed Internet - Free Web Page

терминологическая корректность и проблемы документирования

В последнее время мне приходилось сталкиваться с публикациями, в которых шла речь о современном самиздате. Упомяну две из них: "Есть ли будущее у самиздата" – статья Дмитрия Голина в "Известиях Поволжья" за 12.03.98 и текст Романа Даля "Промежуточная вербальность" о второй волне самиздата в журнале "Волга" N 4 за 1998 год.

Мне представляется уместным обсудить некоторые терминологические проблемы, связаные с определением "самиздата", а также коснуться вопросов бытования "самиздата", так сказать, классических времен в новых исторических условиях.

Все хорошо по личному опыту знают, что такое самиздат. Но лишь на практике. Если же попытаться дать определение этому феномену, то мы обнаружим, что границы термина довольно размыты. Среди множества признаков наиболее адекватными мне представляются два: неподцензурность и бесконтрольное распространение.

Делать акцент на запрещенности мне не кажется принципиальным (хотя лонгмановский словарь, скажем, определяет самиздат именно как "a system in the USSR by which books, magazines etc., that are forbidden by the state are secretly printed"). Самиздат, разумеется, преследовался, но не запрещался. Не будем также забывать, что самиздат охватывал очень широкий круг текстов: самиздат политический, литературный, философский, эзотерический, вплоть до детективов и пособий по исправлению фигуры. И, в ситуации, когда все не разрешенное запрещено, самиздат объективно оказывался запрещенным, но лишь наравне со всем остальным. Никакого формального запрещения что-либо перепечатывать на машинке и давать читать знакомым не было. Более того, как показывает опыт, один и тот же самиздатский текст мог инкриминироваться одному подследственному, и не инкриминироваться другому, так как все зависело от конкретных целей, которые ставили перед собой репрессивные органы.

Рассмотрим теперь некоторые факультативные моменты. Запретный плод, как известно, сладок. Самиздат незбежно имел положительные характеристики среди его потребителей. Вспомним бородатый анекдот про "Войну и мир", который заботливый папа перепечатывает на машинке, потому что его сын читает только самиздат. Этические параметры, которые задавались авторами самиздата (жертвенность, материальная незаинтересованность, вложение своего времени и труда, а подчас и риск свободой) переносились на текст.

Официоз же, напротив, упрямо внедрял мнение, что авторы самиздата -- либо вредители, либо дилетанты-графоманы. Надо сказать, что запреты ведь касались не только политической тематики, но несли в себе и определенные эстетические требования. Круг запрещенных тем включал в себя очень многое. Проще будет сказать, чего он не включал. То же касается и стилистики -- с ориентацией официоза на средний уровень письма. Кстати сказать, не исключено, что статус "непечатающегося графомана" провоцировал у неподцензурных литераторов широкое применение графоманской техники письма (Лимонов, Пригов, Харитонов), а также так называемой "альбомной лирики" (Аронзон и другие).

Следующий пункт, который нас интересует в связи с современностью -- это восприятие текста и эмоционально-экзистенциальные его обертоны. Если автор отправлял текст в самиздат, как письмо в бутылке -- в океан, то читатель, получая тот или иной текст, имел дело не с документом, прошедшим цензуру -- книгой в советском понимании, а с посланием, направленным ни к кому конкретно, и, в то же время, к нему лично; более того, читатель мог соучаствовать в продолжении жизни текста, размножив его в свою очередь.

Этот краткий экскурс понадобился для того, чтобы обозначить схему, которую критики пытаются спроецировать на сегодняшние условия.

Вкратце эта схема такова: в советское время имели место отвратный официоз и самиздат, дававший верные этические и эстетические ориентиры. В упомянутой мной статье Р.Даля выстраивается своего рода пропорция: официоз/самиздат того времени и новая литконъюнктура/самиздат времени ненышнего. Для советского периода эта оппозиция трактуется как ценности мнимые и ценности подлинные, ложь и правда. С современностью все обстоит не так просто и смысловое наполнение оппозиции можно определить как профессионализм, но замшелый и дилетанство, но свежее.

Приведу цитату: "Тема самиздата... предрасполагает к размышлению о мнимом и подлинном. Двойная жизнь приучила к вере во все "неофициальное", сейчас -- официально все; правда и ложь получили равные права".

Выходит, что оппозиция снята. Но критик плавно переводит нас в иной, экзистенциальный план: возникает тема вечных ценностей -- свобода, любовь, истина. Напомним, что в оппозиции советского периода эти категории были, разумеется, на стороне самиздата.

Как-то само собой получается, что весь позитив цитаты (естественная форма существования -- обмен рукописями, устная форма поэтической культуры, личные, человеческие контакты, отказ от "романов" с редакциями и отсутствие стремления к публикации) начинает относиться к смысловому наполнению "самиздата" эпохи современной.

Я полагаю, что речь идет всего лишь о терминологической путанице.

Проинспектируем на всякий случай некоторые спорные моменты.

Что можно считать самиздатом? Малый тираж? Но и многие специальные издания с трудом дотягивают до сотни экземпляров.

"Самиздат" в том плане, что книги выходят на деньги частных лиц либо дружественных им организаций? Смею заверить, что девять десятых стихотворных сборников появляются в свет именно таким образом.

Тогда, может быть, "самиздат" относится к некоторым особенностям полиграфии: ксерокс, ризограф, отсутствие обязательных составляющих в выходных данных? Но это, скорее вопрос библиографической вежливости, чем принципиальный. Можно указать "вполне книги" (фактурная обложка, мелованная бумага, переплет), где нет никаких выходных данных и "не вполне книги" (двадцать страниц на ксероксе под обложкой той же плотности, что и страницы), где соблюдены все формальности.

Очевидно, именно фактурный момент оказался основным в возникшей терминологической путанице. Читатель привык к некачественному исполнению самиздата и автоматически переносит свое восприятие на современные малотиражные издания, исполненные на плохом ксероксе, дешевом ризографе или лазерном принтере, у которого на исходе порошок.

Замечу по ходу дела, что у данного явления может быть очень интересная обратная сторона. Можно представить себе направление "бук-арт", которое намеренно выпускает необычные книги с полным соблюдением бибиографических требований. Скажем, папирусы, или исполненные от руки на промокашке тексты, где будут указаны номер издательской лицензии, ISBN и, с другой стороны, роскошные издания миллионными тиражами, в которых вообще нет никаких выходных данных. Такая практика провоцировала бы пересмотр самого понятия книги, обращала бы внимание на явно избыточные требования к выходным данным пороссийскому законодательству и могла бы иметь далеко идущие последствия в плане документирования печатных изданий..

Но продолжим наш перечень. Может быть, под "самиздатом" понимается некая внутренняя установка авторов и редакции -- когда печатное издание не претендует стать фактом литературной жизни, а является делом сугубо домашним? В таких случаях обычно не прилагают усилий, чтобы достаточно активно заявить о своем существовании (обязательные экземпляры, рассылка по информационным изданиям, журналам, своевременное информирование лиц, следящих за литературным процессом и т.д.). Полагаю, что это лишь вопрос имиджа.

Термин "самиздат" в настоящее время ровным счетом ничего не означает и я предлааю печатать его в новых словарях с пометкой "устаревшее".

"Сейчас официально все", -- пишет Р.Даль. Как раз наоборот -- сейчас все именно неофициально.

Самиздат закончился тогда, когда прекратилась государственная монополия на печатный станок и термин этот существовал лишь как противоположность "госиздату" в конкретный временной отрезок.

То, что Р.Даль именует самиздатом и самиздат времен советских между собой ничего общего не имеют, право наследования не просматривается, равно как и все положительные обертоны самиздата к современным малотиражным изданиям не относятся. Между этими двумя понятиями, такая же разница, как между человеком, перебежавшим советскую границу и туристом, пересекающим границу российскую с загранпаспортом в кармане.

Теперь, если угодно, есть только самиздат и ничего, кроме самиздата (за исключением печатной продукции администрации президента, правительства, государственной думы и конституционного суда). Все остальное -- от Пушкина до "Записок президента" Ельцина -- самиздат, поскольку издается негосударственными предприятиями.

Однако, самиздат классический, "тот еще", ставит несколько неожиданных проблем.

Вот некоторые из них. Когда умер самиздат, какой датой обозначать поминки? Когда прекратилась монополия государства на печатный станок? С утверждением положения об издании книг за свой счет? 22 августа 1991 года? Эта дата явно размыта и точно установить ее невозможно.

Наиболее показателен в этом отношении "Митин журнал", -- продолжающееся издание с января 1985 года. Сначала, как обычно, машинопись в переплете, потом в виде фотокопии, потом в типографском исполнении. Или "Экспресс-хроника". Где конкретная грань, которая делит продолжающееся издание на самиздат и не-самиздат?

Вряд ли возможно четко ее установить, разве что по признаку чисто формальному -- негосударственная типография. Но вот книги замечательного поэта Александра Величанского -- изданные в конце восьмидесятых за свой счет -- напечатаны в государственной типографии. То есть эти книги -- самиздат по определению, но, парадоксальным образом средства производства принадлежат государству.

И, наконец, проблема цитирования и публикации.

Несколько лет назад киевское издательство "София" выпустила "Центр циклона" Лилли и "Зерно на мельницу" Рам-Даса с предсловием, в котором говорилось, что в данном издании воспроизводятся самиздатовские рукописи незвестных переводчиков.

Абстрагируем ситуацию: некий авторизованный текст в свое время имел широкое хождение, стал фактом литературной жизни, но до сих пор не опубликован.

Имеет ли издатель право публиковать этот текст без согласия автора, даже если выплачивается гонорар? Казалось бы, нет. Приведу, однако, пример со стихами Станислава Красовицкого, классика неподцензурной поэзии, которые достаточно широко воспроизводятся, несмотря на то, что автор запрещал это делать. Журналы и книги снабжали публикации Красовицкого извинениями -- нехорошо, конечно, но из эпохи, как из песни, слова не выкинешь, поминался и самиздат.

(Впрочем, в истории есть примеры и более яркие – нарушение последней воли Андрея Белого, который завещал публиковать свои стихи только в позднейшей их переработке и Франца Кафки, которые велел сжечь свои рукописи. Сразу отмечу, что я не оцениваю поступки издателей, а просто констатирую факт.)

Попробуем еще немного усложнить ситуацию. Имеет ли издатель право цитировать текст "самиздата" без согласия с автором?

Доведем ситуацию до логического абсурда. Текст, который гипотетичесий издатель намерен процитировать, не имел широкого хождения. Автор напечатал его на машинке в количестве двух экземпляров и раздал знакомым. Это самиздат или нет?

Имеет ли издатель право перепечатывать текст из так называемого "периодического самиздата" без согласия автора? Без согласия редакции? Ведь печатного органа давным-давно не существует!

Я надеюсь, что скоро наступит время, когда самиздат подвергнется пристальному научному изучению и, в то же время, опасаюсь, что неизбежны конфликтные ситуации.

Мне представляется, что Закон об авторских правах требует дополнения, в котором был бы оговорен статус самиздата советского периода.

(Тезисы статьи опубликованы в сборнике "Перестройка и после: Общество и государство в СССР, России и новых независимых государствах. 1988--1998". М., 1998. С. 49).